- 2 -

Мы уже можем судить по многим признакам, было ли ошибкой то, что мы захватили Украину, что мы — ха! — заняли железорудный район Кривой Рог, что мы заполучили марганцевую руду; или было ли действительно большой ошибкой то, что мы заняли Кубань, эту, пожалуй, самую крупную житницу в мире, и было ли ошибкой то, что мы — и я могу без опаски сказать об этом — разрушили или забрали себе около четырех пятых или пяти шестых всех нефтеочистительных заводов, что мы сначала взяли в свои руки или парализовали добычу от девяти до десяти миллионов тонн нефти или что мы блокировали транспортировку, вероятно, семи-восьми или девяти миллионов тонн по Волге.

И всё остальное, что мы запланировали там, — если это действительно ошибки, мы скоро увидим. Я не уверен, что если бы англичане захватили Рур, а потом Рейн, а затем Дунай и Эльбу, и Верхнюю Силезию, — которая столь же важна, что и регион Донецка, как железнорудный криворожский бассейн, — если бы они также захватили часть наших нефтяных месторождений, да ещё и Магдебургскую фондовую биржу, стали бы они нам говорить: “Мы сделали огромную ошибку, что захватили всё это у немцев”. Это была бы экстраординарная ошибка.

Когда они убеждают в этом свой собственный, очень ограниченный, провинциальный народ, то, может быть, кое-кто им и поверит. Но, похоже, пока никто в это не верит, потому что вы слышите комментарии в прессе, день ото дня злее — что пора с этим заканчивать. Если же они хотят переубедить нас, я должен сказать, что они действительно спутали современную германию с Германией, которая, возможно, существовала бесчисленные столетия назад. Они не могут убедить современную Германию в этом, а если они хотят убедить меня, то скажу лишь: “Я никогда ещё не разрабатывал стратегических планов на основе чужих советов или идей”.

Конечно, в своё время был ошибкой наш прорыв во Франции, но он оправдался. В любом случае англичане вышвырнуты из Франции, даже после того, как они пробыли там длительное время. Они часто хвастали, что у них был там миллион человек, и мы не хотим забывать одно, мои товарищи по партии, мужчины и женщины, — они тогда стояли вплотную к нашим границам. У них там было 13 дивизий, и помимо этого более чем 130 французских дивизий, приблизительно 24 бельгийские дивизии, а также 20 голландских дивизий, и все они прямо на наших границах по Рейну, ну и где все они сейчас?

И если они говорят, что я озабочен их продвижением в каком-то месте, например, в пустыне — в общем, они уже раньше несколько раз продвигались, а потом снова продвигались — назад. Решающее в этой войне — кто кому нанесет окончательный удар, и можете быть уверены, это будем мы!

То же самое с их промышленностью. Конечно, они производят всё на свете, и гораздо лучше, чем мы. Всякий раз, когда американцы сделают что-нибудь новенькое — например, я читал пару дней назад, что они построили новую подводную лодку, и читая это, я сразу подумал: “Наверняка, это лучшая в мире подводная лодка”. И я был прав. Чуть ниже было написано: “Лучшая подводная лодка в мире, наигениальнейшая конструкция. Самое быстрое погружение, лучшая во всех отношениях”. По сравнению с ними — мы просто-напросто любители в строительстве субмарин.

Мои германские товарищи по расе, мы не спим! Наши строители тоже не спят, и позвольте мне сказать вам только одно. Зимой 1939-1940 гг. некий мистер Черчилль заявил: “Подводная опасность устранена. Гитлеру конец”. Он топил по две, три, пять подлодок в день. Тогда он утопил больше подлодок, чем их вообще у нас было. Он был истощён. Он ничего не уничтожил, потому что я снова совершил очень большую ошибку. Этой ошибкой было то, что я выделил для подводной войны очень небольшое число наших субмарин, а большую часть придерживал, чтобы обучать экипажи для новых подводных лодок.

В то время число субмарин, противостоящих врагу, было настолько малым, что и сейчас мне стыдно говорить об этом. Большинство их, более, чем девять десятых, пребывали в наших водах и на них обучались новые экипажи, потому что в определённый момент мы начали массовое производство. Они не могут представить никакого массового производства, кроме американского. Они всегда ведут себя так, словно только они разбираются в этом. Мы разбираемся в этом не хуже. Когда они заявляют, что строят столько-то и столько-то военных кораблей в год — ну, когда они считают все их корветы и все их — хе-хе — рыбацкие лодки, и всё такое прочее, с палками вместо пушек… Раз мы участвуем во всём этом, то я вам гарантирую — мы строим куда более полезные корабли, чем они.

Так или иначе, это было вновь доказано. Во всяком случае мы к этому моменту потопили более чем 24 миллиона тонн, что почти на 12 миллионов тонн больше, чем за всю Мировую войну. И количество подводных лодок значительно выше, чем количество подводных лодок в Мировую войну. И мы продолжаем строить их и строить, оснащая их всеми видами оружия, и когда эти джентльмены утверждают, что располагают замечательным новым оружием, у них нет ни малейшего понятия о том, что мы располагаем оружием получше, и уже давно.

Это моя практика — применять новое оружие только тогда, когда старое становится фактически бесполезным. Зачем демонстрировать новое оружие прежде времени? Пока эта политика во всех случаях была верной. Наше оружие всегда было хуже. Конечно. Наши солдаты хуже. Это совершенно ясно. Мы хуже организованы. Кого это удивляет? Если сравнить нашу организацию с организацией таких гениев, как — ха! — Черчилль и Дафф Купер, и Чемберлен и все эти люди, или даже Рузвельт, этот организатор […]

Если сравнить со всеми этими людьми, то в отношении организации мы, конечно, всего лишь неумёхи. Истинно так. Но пока у нас один успех за другим. Насчёт внутренних дел, мои дорогие товарищи по партии, всё то же самое. Мы постоянно были хуже всех во внутренних делах. Мы были некомпетентны. Мы были дилетантами во всём, но однажды мы пришли к власти. Это — решающее.

Понятно, что в такой борьбе, в которую вовлечён весь мир, в борьбе, в которой мы сегодня участвуем, никто не может рассчитывать на успех каждую неделю. Это невозможно. Тем более, что такие успехи не решающие. Решающее — это фактический, постепенный захват ключевых пунктов, что, в конечном счёте, раздавит врага, удержание и укрепление этих пунктов, так, чтобы они не могли быть отобраны. Вы можете поверить мне: если мы что-то захватили, то мы так сильно держимся, что никто не сможет сдвинуть нас, если мы получили точку опоры. Вы можете положиться на это.

Кроме того, в войну вовлечены наши союзники — итальянцы, румыны, венгры, финны и все другие европейские народы, вроде словаков, хорватов, испанцев-добровольцев [...] норвежские добровольцы. Установлен реальный новый мировой порядок, великие державы терпят одно поражение за другим.

Начиная со вступления в войну Японии, она не совершала ничего, кроме ошибок; всё, что совершили японцы, сплошная ошибка. Но когда ошибки удачны, результат превосходен. Ошибаясь, японцы прибрали к рукам около 98% американского каучука. Ошибаясь, они стали крупнейшими в мире производителями олова. Теперь они производят огромное количество шерсти. Они захватили множество нефтяных скважин. Так что, если вы делаете ошибки такого рода, результат будет впечатляющим.

И, наоборот, другие делали всё правильно. Полные гениальности, храбрости, героизма и расчётливости, они располагают великими генералами — Мак-Артуром, или Уэйвеллом, или ещё какими, из тех величайших, каковых мир ещё не видывал. По ходу дела, генералы уже пишут книги о других генералах. Но, несмотря на всё это, народ, народ, у которого поначалу не было никаких генералов, добился в войне большего, чем те, кто прославлял своих генералов. По этой причине я могу говорить с вами в день, который мы вспоминаем как день наибольшего упадка нашего движения, когда казалось, что для Партии всё кончено. Все наши враги были убеждены, что национал-социализм мёртв.

Теперь же, в этот день, я говорю: нас, национал-социалистов, память об этом должна накрепко сплачивать, сплачивать, чтобы отразить любую угрозу, никогда не поддаваться и не отступать, храбро встречая любую опасность и стоять насмерть, даже если враг чрезвычайно силён.

Каждый должен следовать заповеди Лютера: "Если даже весь мир полон бесами, мы должны победить, и победим". Сейчас мы смотрим в будущее с куда большим оптимизмом, нежели прошлой зимой, зимой, всей ужасной опасности мы не могли осознать, когда я говорил с вами год назад. Сегодня я смотрю в будущее совсем по-другому.

В то время даже активные, думающие люди были угнетены воспоминаниями о судьбе Наполеона в 1812 году, а зима, которую мы пережили, была точно на 50% холоднее, чем зима 1812 года.

В этом году мы подготовились на самом деле по-другому. Конечно, и сейчас кто-нибудь может нуждаться в том. или ином, испытывать в чём-нибудь нехватку. В любом случае мы обращаемся к нации с просьбой дать те или иные вещи, всё, что возможно; всё равно, к грядущей зиме мы подготовились совсем по-другому. Что я могу сказать. даже если нас ждут такие же суровые испытания, как в прошлом, то, что было в прошлую зиму, не повторится в эту.

И я снова говорю — великий философ сказал, что если удар не достиг цели и не сокрушил, человек, пропустивший его, становится сильнее. Могу лишь добавить — удар, который не сокрушил нас прошлой зимой, сделал нас только сильнее.

Несущественно, где именно проходит линия фронта — Германия всегда будет отражать удары, мы всегда будет наступать и продвигаться вперёд, и я не сомневаюсь ни на миг, что в конечном итоге мы победим.

Если сегодня Рузвельт атакует Северную Африку под предлогом защиты её от Германии и Италии, мы не будем тратить слова, опровергая ложь этого негодяя. Он — вне всякого сомнения — главный гангстер во всей этой банде, которой мы противостоим. Но любой может убедиться, что мистер Рузвельт не будет иметь решающего голоса.

Мы будем тщательно готовить наши удары, как всегда делали это, и они всегда будут обрушиваться в нужное время. Пока ни один удар, направленный в нас, не был успешен. Раздался однажды торжествующий вопль, когда первый англичанин высадился в Булони и двинулся в атаку. Полгода спустя этот вопль оборвался. Всё пошло по-другому. И сейчас всё пойдёт по-другому.

Доверьтесь полностью. Ваши руководители и Вооружённые Силы сделают всё, что должно быть сделано, всё, что можно сделать. И я полностью доверяю, прежде всего, германскому тылу — опоре руководства и Вооружённых Сил, — и особенно всей Национал-социалистической партии, на которую я опираюсь, как на единое целое. Это то, что отличает наше время от прошлого, когда у кайзера не было поддержки народных масс, а за мной сейчас — одна из наиболее великолепных организаций, когда-либо взраставших на этой земле, и эта организация представляет германский народ!

Ещё один факт отличает наше время от времени минувшего — сейчас во главе этого народа нет ни одного, кто в критических обстоятельствах мог бы бежать за рубеж, сейчас во главе народа люди, которые не знали ничего, кроме борьбы, и которые всегда следовали одному принципу: "Удар, удар, ещё удар!".

Другой фактор также отличает современный германский народ от людей того времени. У тогдашнего руководства не было никаких корней в народе, потому что в прошлом... [...]

Сегодня мы живём в том, что проросло из последней войны, потому что когда я вернулся с войны, я принёс на родину свой фронтовой опыт. Основываясь на этом фронтовом опыте, я построил в Германии моё национал-социалистическое народное сообщество.

Сегодня национал-социалистическое народное сообщество идёт на фронт, и вы во многом видите, как Вермахт прирастает национал-социалистами, месяц от месяца, как в нём постоянно, всё яснее и яснее проявляется облик новой Германии, как все привилегии, все классовые предубеждения, и прочее, сходят на нет, как немецкое народное сообщество месяц от месяца доминирует, и к концу войны немецкое народное сообщество докажет свою состоятельность. Вот отличие сегодняшней Германии от Германии вчерашней.

Этому мы обязаны, с одной стороны, неизмеримому героизму на фронте, героизму миллионов железных солдат, известных и неизвестных, героизму тысяч храбрых офицеров, которые чувствуют себя всё ближе и ближе к народу. Они уже — часть народа. Они преодолели все преграды.

Также, как в партии любой может достичь любого поста, если у него есть способности, также, как даже беднейший ребёнок нашей нации может стремиться к любому посту в правительстве, даже к самому высокому, с тех пор, как эта партия пришла к власти, также и в Вооружённых Силах. И это не теоретически, не в виде исключения или частности, но фактически — на практике. Уже есть обладатели Дубовых Листьев [к Железному Кресту] — унтер-офицеры и капралы. Рыцарским Крестом награждены многие железные люди, проявившие героизм. Бесчисленные офицеры получили новые звания. Мы строим армию посреди войны, которая не имеет параллелей в мировой истории.

С другой стороны, люди трудятся в тылу, и я должен сейчас сказать о германском тыле то. что уже говорил в Рейхстаге: в 1917-18 годах оружейные заводы забастовали. Сегодня они работают сверхурочно, работают всё больше и больше. Сегодня германский рабочий в тылу понимает, что производит оружие для своих товарищей на фронте.

То, что делается в сёлах и городах — мужчинами, но прежде всего бесчисленными женщинами — грандиозно. Совершенно ясно, что это ещё одна область, в которой мы не можем конкурировать с нашими врагами.

Также, как в своё время партия была беднейшей среди существовавших тогда партий и состояла исключительно из идеалистов, так и германская нация сейчас — беднейшая в мире, если говорить о золотом запасе.

У нас нет золота. Но у нас есть производительная мощь — это реальная ценность. У нас есть священное трудолюбие и священная воля — это. В конечном счёте, тысячекратно важнее, чем золото в идущей смертельной борьбе.

Какой прок сегодня американцам от их золотых treasures, кроме как делать из них зубные протезы или что-нибудь другое в этом роде? Что для них реально выгоднее? Если бы у них было 10 заводов по производству синтетического каучука, они были бы для них ценнее, чем всё золото, что они накопили. Я не копил, я строил. Мы вошли в войну без золота, но подготовленными к ведению войны; во всяком случае, у нас, немцев, сегодня нет непрорезиненных баков, они есть у англичан.

Мы увидим, насколько ведение войны зависит от ресурсов, увидим яснее, чем сейчас. Они уступили нам регионы, обеспечивающие сырьё, необходимое для того, чтобы вести эту войну, невзирая ни на какие трудности. Кто-нибудь может спросить: "Хорошо, почему же тогда мы не видим этого сырья, этих материалов?". Ну, это очень просто.

Не подумайте, интернациональные джентльмены, — на всякий случай я им объясню — что мы стояли там, перед разрушенными железнодорожными мостами, остатками железных дорог, взорванными электростанциями, разрушенными угольными шахтами, стояли руки в брюки и ничего не делали. В течение года работа была сделана, и как! И теперь это постепенно начинает окупаться.

Когда наступит следующий год и результаты этого труда проявятся в полной мере, я с гордостью смогу сказать, что партия доказала своё могущество, что неисчислимые храбрые товарищи по партии всё там организовали, с горсткой людей — опытными национал-социалистами, районными и местными вождями — организовали гигантские регионы, сделали их пригодными, доступными для нашей эффективной индустриальной экономики, для нашего сельского хозяйства и, фактически, в более широком смысле, — как сырьевую и сельскохозяйственную базу для всей Европы.

Поскольку эта война не является войной, которую Германия ведёт только ради себя, а фактически это война за существование Европы — понятно, почему так много добровольцев из Европы — от севера до юга — как в немецких частях, так и в самостоятельных армиях или подразделениях, сражаются вместе с нами на величайшем в мировой истории фронте.

Именно поэтому мы нерушимо предопределили, что мир, который однажды установится, действительно будет миром для Европы, без покровительства этих людей, с прекрасным инстинктом к идеализму и к материальным ценностям.

Что за инстинкт у мистера Идена к идеализму, мы не знаем. Он никогда и нигде его не проявлял. По его поведению этого тоже не понять. Прежде всего, культура его собственной страны ни в коем случае не может нас впечатлить. Про человека за океаном я вообще не буду говорить в этой связи. Так что, их инстинкт к идеализму, конечно, гораздо слабее, чем наш, потому что мы дали миру идеализма больше, чем общество, находящееся на попечении мистера Идена. То же применимо к нашим союзникам; кое-кто из них является наследником культуры, по сравнению с которой культура английского островного королевства является поистине молодой, если не сказать инфантильной.

Вот насчёт материальных ценностей я им верю, у них прекрасный инстинкт к ним. Но и у нас он тоже есть. Единственное различие между нами в том, что мы хотим наверняка удостовериться, что материальные ценности Европы будут приносить в будущем пользу европейским народам, а не трансконтинентальным финансовым кликам избранных — это наше нерушимое и непоколебимое решение. Народы Европы не за то сражаются, чтобы потом пришли люди с прекраснейшими инстинктами и снова начали разграблять человечество и делать миллионы людей безработными, лишь бы наполнить свои хранилища.

У нас были серьёзные основания, чтобы выйти из золотого стандарта. Мы хотели таким образом устранить одно из условий этой экономической концепции и экономического управления. И это очень важно: Европа выйдет из этой войны намного более экономически здоровой, чем прежде, потому что большая часть континента, которая до настоящего времени была организована против европейских интересов, теперь будет обслуживать европейские нации.

Если теперь мне говорят: "Ха-ха, так вы что, хотите, переместить голландцев?", я отвечаю, что никого не хочу перемещать, но думаю, что многие люди там будут счастливы получить свой собственный небольшой надел земли, и работать на нём, чем быть ломовой лошадью или рабом, как иногда случается на этом переполненном. перенаселённом континенте. Прежде всего они будут счастливы, если сами будут получать прибыль от этой работы, если прибыль будет оставаться их народам, их работающим мужчинам и женщинам, а не хранилищам в Лондонском банке или в Нью-Йорке. Поэтому я верю, что после этой войны наступит конец доминированию золота в международном масштабе и, таким образом, наступит крах всего этого общества, виновного в развязывании войны.

Мы все знаем задачу Национал-социалистической партии. Мне не надо сегодня её повторять. Мы начали борьбу с этим врагом внутри страны, мы всё сделали, чтобы отыскать наш путь в этом мире своим трудом. Мы всё организовали! Они смеялись над нами, да. всегда они смеялись, всякий раз, когда мы создавали новые заменители [Ersatzstoffe]. Мы это делали не ради удовольствия. Мы были вынуждены делать это. Иначе миллионы людей останутся без работы, и невероятные ценности не будут произведены. Мы должны были приспособиться, найти новые методы. Мы сделали это.

Выполняя эту работу, мы одновременно соотносили себя с миром, потому что, работая, мы хотели поддержать мир. Наши враги отказали нам в этом. Национал-социализм многие годы для многих был чудом борьбы внутри страны, и теперь он один против внешнего мира. Я жду, чтобы каждый партиец, прежде всего, был представителем веры в победу и в успех, чтобы он вёл эту борьбу с беспредельным фанатизмом, как и всегда. Сегодня это намного легче, чем было тогда. Сегодня я восхищаюсь каждым членом моей партии, всеми этими маленькими людьми, которые верили в неизвестного, безымянного солдата Мировой войны; этими людьми которые следовали за мной в то время, которые предоставили свои жизни в моё распоряжение, многие из которых отдали жизни не только здесь — в те времена, в старой Империи, — но и на Восточных территориях, в Судетской области, и в других местах и в других землях.

Я должен восхищаться ими. Они следовали за мной, когда я был абсолютно неизвестным человеком. Сегодня перед всеми нами выросла огромная великая Империя, но прежде всего перед нами стоит вопрос — быть или не быть всей нашей нации. Каждый национал-социалист, который верил в меня тогда, должен оставаться фанатичным, чтобы бороться с внешней угрозой, и он должен бороться с тем же фанатическим упорством, которым мы обладали в те времена. У нас есть противники. К ним не может быть никакого милосердия. Возможно только одно из двух. Либо падём мы, либо падут наши противники. Мы знаем это, и мы достаточно мужественны, чтобы взглянуть судьбе прямо в глаза — с ледяным спокойствием. И это отличает меня от тех господ, в Лондоне и в Америке; если я требую многого от германского солдата, я не требую большего, чем всегда был готов сделать сам.

Когда я требую от германской нации, я призываю работать не больше, чем я сам работаю. Если я требую от многих из вас сверхурочной работы, то я даже не знаю, что такое в моей жизни сверхурочная работа. Этого я вообще не знаю! Для каждого индивидуума наступает время, когда он оставляет работу и может отдыхать. Моя работа — судьба Империи. Я не могу оставить её. Она со мной днём и ночью, потому что я руковожу нацией.

В эти дни серой нищеты и лишений, печали и разрухи, любой отдых для меня был бы нелеп. Да и что такое отдых, в конце концов? Отдых, в моих глазах, всегда одно — это Германия, этой мой народ, это — его будущее, это — будущее его детей. Поэтому я не требую ни от кого... [...] поэтому я не требую ни от кого большего, чем я требую от себя самого, что я сам готов сделать.

Я знаю, что мои старые товарищи по партии фактически составляют ядро этого движения, и что в память о первых кровавых жертвах, принесённых нами в то время, они уже увлекают нацию своим примером, что они едины с сотнями, сотнями тысяч, с миллионами национал-социалистических функционеров, партийцами, и те, кто состоят в организациях, связанных с нами, идут с нами, все наши люди в штурмовых отрядах, в СС, идут с нами, люди в нашем Трудовом фронте идут с нами, люди из Имперской трудовой службы; короче, весь германский национал-социалистический народ.

Замечательно сегодня то, что мы не одиноки, подобно людям, вопиющим в пустыне, как это однажды было со мной, то, что каждое слово, адресованное нами к нации, отражается тысячеголосым эхом.

И если враг верит, что каким-то образом смягчит нас, он ошибается. Ему не побудить меня отказаться от моей цели. Придет час, и я нанесу ответный удар, и тогда он получит за все с процентами на проценты.

Вы помните то долгое время, когда мы, товарищи по партии, должны были соблюдать законность. Как часто мои старые товарищи по партии приходили ко мне и говорили: "Фюрер" — они также звали меня "Шеф" тогда — они говорили: "Адольф Гитлер, почему мы не можем ответить ударом на удар? Почему мы должны терпеть это?". Долгие годы я должен был принуждать их быть законопослушными.

Я должен был, скрепя сердце, исключать из движения членов партии, потому что они полагали, что не смогут повиноваться этому приказу, год за годом, пока, наконец, не пробил час, когда я смог призвать их.

И сегодня всё так и происходит. Иногда, месяцами, я должен ничего не предпринимать. Вы думаете, что сердце моё не разрывается от гнева, когда я слышу о воздушных налётах? Вы знаете, что сдерживался месяцами. Я не позволил ни единой бомбе упасть на Париж. Перед тем, как мы атаковали Варшаву, я пять раз предлагал им сдаться, и пять раз получил отказ. Я просил, чтобы, по крайней мере, были эвакуированы женщины и дети. Ни один офицер не вышел с белым флагом. От всего отказывались, и только тогда я решил сделать то, что разрешено любыми законами ведения войны.

Когда англичане начали бомбить, я ждал три месяца, ничего не предпринимая. В то время многие говорили: "Почему мы не отвечаем? Почему не... [...]" Мы уже достаточно сильны для этого". Я ждал, надеясь, что они, возможно, ещё одумаются.

Случилось по-другому. Поверьте мне, сейчас это безразлично. Я всё это принял к сведению. Они ещё узнают, что германский дух изобретательства бодрствует, и они получат такой ответ, что голова пойдёт кругом.

Я еще и раньше не раз говорил: если я какое-то время не выступаю с речами, это вовсе не значит, что я потерял голос, просто считал нецелесообразным. Это имеет место и сегодня. К чему мне сейчас много ораторствовать? Сегодня в конечном счете говорит фронт. Всё остальное — детский лепет. Я хотел бы брать слово только в самых редких случаях, ведь язык фронта столь проникновенен, это такой особенный язык, что он и без того понятен каждому немцу. Тому, кто читает ежедневные сводки нашего Вермахта и при этом не является фанатически преданным своему народу, не воспринимает все это множество героических дел, не помогут никакие речи.

А что касается зарубежья — ну, в общем я выступаю не для зарубежья. Я никогда не говорил для зарубежья. Я говорю только для моего германского народа. Слушают ли меня люди за границей, или нет — мне полностью безразлично.

И если господин Рузвельт говорит, что он моих речей не слушает, то ведь я и выступаю вовсе не для него. Когда он обращался ко мне посредством телеграфа, тогда я отвечал ему, как вежливый человек, но в иных случаях я с господином Рузвельтом не разговариваю. С ним я говорю только при помощи того инструмента, которым лишь и можно разговаривать теперь, а этот инструмент говорит громко и достаточно четко.

Я выступаю только в редчайших случаях, обращаясь к движению и моему собственному германскому народу, и всё, что я могу сказать в такой речи, это только одно: думайте все без исключения, мужчины и женщины, только о том, что в этой войне решается вопрос, быть или не быть нашему народу! И если вы это поймете, тогда каждая ваша мысль и каждая ваша надежда будет молитвой за нашу Германию!