- 39 -

Чья?то заботливая рука в военном комиссариате переадресовывала Пикера и направляла его для прохождения службы в ставку верховного главнокомандующего вооруженными силами, главы государства, имперского канцлера и фюрера Адольфа Гитлера, куда ему надлежало прибыть 21 марта 1942 года.
Ставка главковерха, носившая тогда кодовое название "Вольфсшанце" ("Волчье логово"), с июня 1941 года. то есть с момента вторжения германских войск в Советский Союз, находилась в Восточной Пруссии, близ города Растенбург. Она перемещалась в соответствии с ходом боевых действий, вслед за удаляющейся линией фронта. С июля 1942 года ставка была перенесена на Украину, расположена под Винницей и называлась "Вервольф" ("Волк?оборотень"). Все военные годы ставка была основным местопребыванием Гитлера. Здесь, под рукой у фюрера, находилась верхушечная часть двух управленческих аппаратов - соответственно двум его ипостасям, военной и гражданской. При Гитлере как верховном главнокомандующем вооруженными силами имелись штаб вооруженных сил во главе с генерал?фельдмаршалом Вильгельмом Кейтелем и генерал?полковником Альфредом Йодлем, а также военные адъютанты от различных родов войск. Это была военная часть ставки. Но кроме того, Гитлер как глава государства и канцлер, соединявший в своем лице все виды неограниченной гражданской власти (законодательной, исполнительной и судебной), содержал в ставке также определенный контингент гражданских чиновников и должностных лиц, представителей министерств и ведомств, штатских личных адъютантов и др. Первым лицом среди этих людей был рейхсляйтер Мартин Борман, по своему официальному положению секретарь Гитлера м руководитель партийной канцелярии, фактически вслед за фюрером представлявший высшую партийно?государственную власть. Генри Пикер, оказавшийся благодаря счастливому повороту судьбы в непосредственной близости к Гитлеру, еще в самолете на пути в ставку решил использовать идущую ему навстречу возможность повседневного наблюдения за жизнью и деятельностью фюрера, для того чтобы оставить истории и потомству свое свидетельство о его трудах и днях. По прибытия в ставку Пикер встретился с благоприятствующим его замыслу обстоятельствами, видимо не столь уж случайными. Выяснилось, что отец Генри Пикера, сенатор по экономическим вопросам из Вильгельмсхафена, Даниэль Пикер был давним знакомым Гитлера, его приверженцем и покровителем еще в 20?е годы, не раз принимавшим его у себя дома, и поэтому теперь, в ставке, из чувства благодарности к отцу фюрер оказывал особое расположение сыну. Оно выразилось, в частности, в том, что Гитлер пригласил Пикера быть своим постоянным застольным гостем во время обеденных и вечерних трапез, которые он неизменно проводил в обществе своих ближайших сотрудников и подчиненных. Помимо постоянных обитателей ставки посетителями этих так называемых частых трапез фюрера нередко бывали высокопоставленные партократы Геринг, Геббельс, Гиммлер, Лей, Розенберг, гауляйтеры, министры - весь нацистский Олимп. Возможность присутствовать на этих застольях была для Пикера неоценимой привилегией.
Привлекательность (или, напротив, тягостность) этих трапез заключалась в том, что они мало походили на обычные обеды и ужины. Меню их не отличалось особым разнообразием: Гитлер бил вегетарианцем и в этом своем пристрастии (как, впрочем, и в остальных) был деспотичен. Правда, один день в неделю он допускал для своих гостей мясные или рыбные блюда, но при этом сопровождал еду саркастическими рассуждениями о "трупоедах", которые пьют "трупный чай" (так он называл мясной бульон). Когда подавали угрей, он сообщал, что их ловят на дохлых кошек, а по поводу раков не забывал каждый раз рассказывать о мертвой бабушке, которую внуки бросили в ручей в качестве приманки. Но главным украшением "частных трапез фюрера" было все же не меню и не конферанс хозяина?вегетарианца. Мемуаристы из числа близких к Гитлеру людей, Альберт Шпеер, Отто Дитрих и др., единодушно и не сговариваясь отмечают присущую ему почти патологическую и неотъемлемую черту: "речевой эгоизм" (Redeegoizmus). "Гитлер был неистощим в речах: говорение было стихией его существования" . Его приверженность к коллективным застольям была выражением его неутолимой жажды к принудительным проповедям. Обеды в ставке продолжались, как правило, до полутора часов, а ужины обычно затягивались на два часа и более, но из?за стола гости фюрера вставали не всегда сытыми, не испытывая гастрономического удовлетворения, с головой, опухшей от исполненных самоупоения, нередко безумных, маниакальных речей хозяина. Впрочем, не все сотрапезники Гитлера чувствовали себя его "подневольными слушателями". Некоторые, слепо преданные фюреру, были неспособны критически воспринимать его многословие. И по крайней мере двое были в нем заинтересованы практически - Генри Пикер и Мартин Борман. Пикер не только преклонялся перед мудростью шефа, но и ценил его монологи как уникальный материал для своей будущей книги. А Борман имел свой интерес.
Этот невежественный, примитивный и честолюбивый интриган, стремившийся прочно занять положение второго лица в государстве и не помышлявший о большем, пользовался своей близостью к Гитлеру, чтобы при любом удобном случае пытаться компрометировать его в глазах своих соперников - Геринга, Геббельса и Шпеера. В этой игре главным козырем Бормана - и он это понимал - должно было стать безоговорочное доверие и поддержка со стороны фюрера. Ему надлежало быть как бы alter ego Гитлера, знать и всегда и везде выражать его взгляды, мысли и оценки по всем решительно вопросам, - знать прежде всего для того, чтобы он, Борман, руководитель партийной канцелярии, вырабатывая проекты приказов, директив, циркуляров и прочих руководящих документов и представляя их на утверждение фюреру, мог каждый раз приятно поражать его точным соответствием - по существу и даже по словесному оформлению - его заветным взглядам. А для этого хорошо бы иметь стенограммы или хотя бы надежные конспективные записи застольных монологов. В этом пункте интересы Пикера и Бормана сошлись. Трудность, однако, заключалась в том, что Гитлер уже однажды запретил такие записи, которые вел - и притом поначалу беспрепятственно - предшественник Пикера в ставке, юрист, министериальрат Генрих Гейм. Как и Пикер позднее, Гейм также находился в фаворе. Правда, по несколько иным причинам: он был компаньоном личного адвоката фюрера, к тому же считался знатоком изобразительных искусств, и вкусы его в этой области импонировали Гитлеру. Гейм стенографировал застольные "проповеди" шефа и, видимо, относился к своим записям довольно беззаботно, давал их читать желающим, что, естественно, вскоре завершилось скандалом: одна из стенограмм (текст 8 - о церкви, религии и науке), отнюдь не предназначенная для широкой огласки, появилась в зарубежной прессе, после чего Гитлер наложил решительный запрет на дальнейшие записи. Как он заявил Борману, мысли, высказанные им в частной обстановке, принадлежат только ему и он сам ими распорядится, когда после победоносной войны обнародует свои мемуары. (Мемуары эти Гитлер действительно писал, но они не сохранились. Их рукопись находилась в самолете, который был сбит и сгорел 21 апреля 1945 года.) Так обстояло дело к моменту прибытия Пикера в ставку.
Сразу же, с первого дня он начал делать свои записи, еще не зная о существующем генеральном запрете. Но затем, сориентировавшись в обстановке, он понял, что ему необходимо какое?то прикрытие, и он нашел влиятельного покровителя в лице рейхсляйтера Мартина Бормана. Тот стал давать Пикеру "служебные поручения": кратко фиксировать в блокноте некоторые застольные высказывания Гитлера, а затем сразу после трапезы реконструировать их в конспективной записи. Эти записи в двух экземплярах предназначались для Бормана, и тот сквозь пальцы смотрел на то, что Пикер часто превышал свои "полномочия", то есть записывал не только "отдельные" (по поручению Бормана) высказывания фюрера, а едва ли не все и оставлял у себя машинописные копии записей. А вскоре представился случай полуофициально "легализовать" эти записи уже на высшем уровне. По какому?то служебному поводу Борману понадобилось дать Гитлеру на проверку три фрагмента, и тот, одобрив и подтвердив аутентичность записей Пикера, как бы авторизовал их. Таким образом, хотя это и не было прямо высказано, блокнот и карандаш Пикера обрели свой законный статус. Последняя запись Пикера была датирована 31 июля 1942 года. Покидая в начале августа ставку, он еще раз сумел воспользоваться расположением своих начальников, получив при посредничестве Бормана официальное разрешение Гитлера забрать с собой свой личный (то есть с вычетом служебных бумаг), предназначенный для последующего литературного использования архив - три объемистых скоросшивателя и несколько блокнотов.
С точи зрения исторической науки Пикер был откомандирован из ставки "слишком рано", впереди уже маячил Сталинград, и было бы крайне любопытно узнать, как Гитлер будет интерпретировать события осени - зимы 1942 года. Но с другой стороны, записи Пикера превратились как раз "вовремя": продолжай он свою службу в ставке, им все равно было суждено прекратиться, так как вскоре прекратились сами "частные трапезы фюрера". Это было связано с обозначившимся провалом летнего наступления и в особенности с тем афронтом, который испытали немецкие войска на Кавказско?Черноморском направлении. В сентябре в ставке возник острый конфликт между Гитлером и генералами, которых он обвинял во всех неудачах и в неумении выполнять гениальные предначертания своего главковерха. Гальдера и Листа он выгнал в отставку, Кейтелю и Йодлю перестал подавать руку. Эпоха совместных трапез и застольных монологов кончилась. "С этого момента и вплоть до окончания войны, - пишет Альберт Шпеер в своих "Воспоминаниях", - он распорядился накрывать себе на стол в своем бункере, куда он лишь изредка приглашал какого?нибудь избранника… Причина, по которой он отныне избегал общества своих офицеров, заключалась, вероятно, в том, что среди них он уже восседал бы не как триумфатор, а как банкрот. А кроме того, общие идеи его дилетантского кругозора, которые он проповедовал в этом кругу, были, пожалуй, уже исчерпаны, и он, возможно, чувствовал, что его магия впервые перестает действовать" .
Между тем Пикер и после откомандирования из ставки сохранял контакты со своими прежними начальниками и выполнял их отдельные поручения. Если верить ему (а в данном случае степень достоверности его сообщения определить трудно), он был даже косвенно причастен к тайным переговорам о сепаратном мире с Советским Союзом, которые якобы велись весной 1943 года. Согласно его версии, которую он излагает очень сжато и как бы мимоходом, Сталин вскоре после Сталинградской победы предложил Гитлеру мир с восстановлением демаркационной линии между Германией и СССР по состоянию на 22 июня 1941 года. Зондаж в этом направлении был предпринят через нейтральную Швецию, советскую сторону в этих переговорах представляя некий Астахов (видимо, бывший поверенный в делах СССР в Германии в 1939 году). В германском руководстве сторонником заключения сепаратного мире на Востоке был Борман, решительным противником - Риббентроп, который не только всячески противодействовал успеху переговоров, но и препятствовал поступлению объективной информации. И на этот раз Пикер снова сумел оказать Борману ценные услуги, узнавая через своего берлинского друга Гельмута Пфейфера, генерального секретаря Международном правовой палаты (видимо, имевшего прямое отношение к переговорам в Швеции), подробности этой политической интриги и сообщая их своему высокому покровителю. Если все здесь сказанное Пикером верно - а в итоге предложение Сталина не было принято - то это лишь значит, что Гитлер в апреле 1943 года упустил свой последний исторический шанс на спасение.
Но вернемся к блокнотам и скоросшивателям Пикера. Они содержали не только его собственные записи, но и стенограммы его предшественника Гейма. Пикеру удалось сохранить эти документы и пронести их сквозь пожары и превратности войны. Несколько лет у него заняли тяжбы и юридическое урегулирование вопроса об авторских правах, а также подготовка рукописей к печати, и наконец в 1951 году осуществилось первое издание "Застольных разговоров Гитлера в ставке в 1941?1942 годах" (Hitler Tischgespreche im Fuhrerhauptqartier 1941?1942), которые произвели на общественное мнение в ФРГ и во всей Западной Европе, везде, где эта книга оказывалась доступной читателям, поистине шоковое впечатление. Преобладавшими чувствами были ужас и возмущение. Ибо к этому времени среди миллионов людей уже сложилось вполне определённое (и при том не ложное, но сильно упрощенное представление о Гитлере как о "бесноватом фюрере", который, впадая поминутно в состояние ярости, имея обыкновение неистовствовать, топать ногами, рукоприкладствовать и швырять в своих генералов тяжелыми предметами . В действительности же все оказалось гораздо хуже.
Оказалось, что дело совсем не во "вспыльчивом" характере и приступав ярости. Оказалось, что и в самой спокойной обстановке, за обеденным столом в кругу своих сотрудников, этот человек был способен с "ледяной холодностью" и в то же время "фанатично" проповедовать чудовищные по своему откровенному цинизму и безнравственности действия, в приверженности к которым любой самый страшный преступник, не утративший окончательно рассудка, не решился бы признаться вслух. И притом этот человек, не только проповедовавший за столом, но и отдававший каннибальские, позорные приказы, которые беспрекословно выполнялись и, без сомнения, готовый к еще большим преступлениям воистину глобального масштаба, если бы его не остановила превосходящая сила Красной Армии и ее союзников, - этот человек был фюрером великого народа и на рубеже 30?40?х годов едва ли не вершителем судеб всей европейской цивилизации! Все это казалось настолько невероятным, что впору было усомниться в аутентичности текстов, изданных Пикером, в достоверности записей, выдаваемых им за застольные монологи Гитлера.
Однако факты говорили о том, что сомневаться в этом было невозможно. Смысловую точность записей и их полное соответствие неоднократно слышанному ими из уст Гитлера нотариально засвидетельствовали завсегдатаи частных трапез фюрера, в том числе его бывший адъютант от сухопутных войск генерал?лейтенант Герхард Энгель, бывший адъютант от военно?морского флота контр?адмирал Карл?Еско фон Путткамер и прочие лица из близкого окружения Гитлера.
Было и другое, не менее веское соображение, связанное с личностью самого Пикера. Не тот это человек, который мог бы фальсифицировать и публиковать компрометирующие шефа документы. В годы нацизма безоговорочный почитатель Гитлера, он и в дальнейшем в значительной мере сохранил верность поверженному кумиру. Его статьи и комментарии, которыми он сопроводил третье и четвертое издания "Застольных разговоров", несмотря на вынужденные, минимальные уступки изменившимся историческим обстоятельствам, носили в целом апологетический характер. Следовательно, и в составлении книги, в самом отборе текстов должна была сказаться со стороны издателя не компрометирующая, а скорее идеализирующая Гитлера тенденция. Такой, можно сказать, "коронный" свидетель, как Альберт Шпеер, писал о "Застольных разговорах": "Оценивая этот состав, следует иметь в виду, что здесь представлены те фрагменты гитлеровских монологов, которые Пикер отобрал как достойные наибольшего внимания из ежедневных часовых?двухчасовых рассуждений. Полные протоколы только бы усугубили впечатление невыносимой скуки" . Впрочем, с последним утверждением Шпеера можно и не согласиться. Монологи Гитлера скорее принадлежат к категории таких текстов, "с которыми не соскучишься". Бесспорно, во всяком случае, другое: стенограммы Гейма и протокольные записи Пикера аутентичны, Гитлер в них предстает таким, каким он действительно был, без маски, и его не спасает в глазах цивилизованного читателя даже то обстоятельство, что отбор фрагментов для издания был произведен щадящей рукой человека, не сумевшего вполне освободиться от поклонения кровавому идолу своих молодых лет.

* * *

"Застольные разговоры Гитлера" обладают одним свойством, способным поначалу ошеломить простодушного читателя. Если судить об этих записях "с разбега", по первому впечатлению, то они поражают своей энциклопедичностью, универсальностью, всеобъемлющим охватом тем и областей знания. С безапелляционной уверенностью Гитлер проповедует свои идеи о религии и науке и о завтрашнем дне железнодорожного транспорта, о ренессансе и барокко и об энергоносителях будущего, об оперных и симфонических дирижерах и о конституции средневековой Венецианской республики, о всемирно?исторической пагубности христианства и о лесопосадках в Италии, которые неизбежно приведут через 100 лет к итало?германской войне, об археологии и антропологии и о чехах, у которых растущие книзу усы выдают их монголоидное происхождение, о гениальности Сталина и о крапиве, которой следует засевать плодородные почвы Украины, ибо крапива является превосходным сырьем (куда лучшим, нежели хлопок) для текстильной и бумажной промышленности, о радикальном изменении принципов конструкции кораблей и об античном мире, который был прообразом национал?социалистского государства, о градостроительстве, хореографии, астрологии и гороскопах, диалектах и литературных языках, космогонии, панславизме, восточных религиях, о Данте. Карле Великом. Петре I. Жанне д'Арк, Шопенгауэре, Шиллере и многом, многом другом. Всезнайство Гитлера резко отличало его от прочих, откровенно невежественных (исключая разве Геббельса) фашистских фюреров.
А между тем профессор Гёттингенского университета Перси Эрнст Шрамм, осуществивший второе издание "Застольных разговоров" и снабдивший его научным аппаратом, почему?то считает, что более точным и отвечающим содержанию этой книги было бы другое ее название - "Монологи наглеца" ("Monologe der Hybris"). Профессор Шрамм - серьезный ученый?историк, сдержанный в оценках, стремящийся к объективности, и поэтому неожиданная резкость предложенной им формулировки, во всяком случае, обязывает отнестись к ней со вниманием. И действительно, при вдумчивом, критическом чтении "Застольных разговоров" вскоре обнаруживается, что произносящий свои громовые монологи "эрудит" нередко действует как аферист, выписывающий платежные чеки, не обеспеченные наличностью.
Гитлер учился в детстве плохо, о чем впоследствии не раз говорил с какой?то странной гордостью. Он не получил систематического образования даже в объеме средней школы и не имел аттестата зрелости. В принципе это могло бы быть восполнено посредством самообразования, но незнание начальных основ наук, помноженное на дикие предубеждения необразованного, но маниакально самоуверенного человека, на его вызывающе презрительное отношение к людям науки, к "профессоришкам", - все это никак не способствовало расширению интеллектуального кругозора и приобретению подлинно научных знаний. Правда, Гитлер много читал, особенно в венские годы (1907-1913), но, не имея верного компаса, блуждал наугад среди дешевых псевдонаучных брошюр, прислушивался к модным сенсационным "теориям". Его особенно привлекали всяческие маргинальные "гении", не признанные серьезной наукой "изобретатели", авантюристы амбициозного воображения (в этом смысле родственные ему души). И вся эта смесь дилетантства и шарлатанства обильно представлена в "монологах наглеца". Но была и другая причина, по которой "Застольные разговоры" казались сплошь усеянными недостоверными данными, ложной статистикой, вымышленными версиями. Перед своими сотрапезниками Гитлер выступал как пропагандист национал?социалистской идеологии и соответственно своим представлениям о задачах и правилах пропаганды шел напролом, беззастенчиво сочиняя, высасывая из пальца потребные ему факты. К тому же он безусловно учитывал, что перед ним сидят его подчиненные, исполнители его приказов и, следовательно, в той или иной степени соучастники его преступлений и что эти со всеми потрохами ему подвластные офицеры и чиновники, несомненно помнящие о расправе над Эрнстом Ремом, Грегором Штрассером, генералом Шлейхером и пр., впавшими в немилость у фюрера, никогда не посмеют не только решительно возражать ему, но даже и усомниться в непогрешимости изрекаемых им истин. Поэтому он себя чувствовал совершенно свободно и наводнял своя монологи таким количеством недостоверных или просто лживых фактов, что в каждом отдельном случае оговорить или опровергнуть их в постраничном комментарии представляется практически невозможным.
В настоящей вступительной статье к русскому изданию "Застольных разговоров Гитлера" можно было бы ограничиться приведенной выше информацией об истории и обстоятельствах возникновения этой книги. Ведь о самом герое ее, Адольфе Гитлере, и его человеконенавистнических идеях (апология насилия: "война - отец всего сущего", поношение христианства, и в особенности католицизма, расизм и антисемитизм, социальный псевдодарвинизм, ненависть к демократии, к правовому государству, к художественному модерну и авангарду, интеллигентофобия и т. д.), казалось бы, достаточно полно и красноречиво говорит основной корпус книги - стенограммы Гейма и протокольные записи Пикера. И вообще, много ли можно прибавить к тому, что мы и без того знаем о Гитлере и германском фашизме (а знаем мы немало, чему способствовал жестокий исторический опыт нашей страны, и особенно ее старших поколений)? Разве лишь новые, частного значения факты и отдельные ошеломляющие подробности- общие же оценки и суждения давно сложились и пересмотру не подлежат. Не так ли? И все же при ближайшем рассмотрении застольных монологов Гитлера и мемуаров наиболее приближенных к нему людей обнаруживаются неполнота и неточность некоторых весьма распространенных, едва ли не бесспорных представлений на этот счет. Это, в частности, относится к: 1) "национализму" Гитлера и 2) его "антикоммунизму". Считается, что краеугольным камнем политической доктрины Гитлера являлся фантастический национализм, своего рода "экстремальный патриотизм", оборотной стороной которого были презрение и ненависть к чужим (то есть "инородным", "враждебным") нациям. Все это справедливо с той лишь поправкой, что национализм Гитлера был по меньшей мере "странным" национализмом. Гитлер был одержим фатальной идеей о своей великой исторической миссии и о том, что он, фюрер, послан Провидением воссоздать тысячелетнюю Германскую империю кровью сыновей немецкого народа - в противном случае немецкий народ недостоин жизни и обречен исчезнуть с лица земли. Эту сатанинскую готовность возложить в качестве грандиозного жертвоприношения на алтарь своей маниакальной идеи не только чужой, но и весь немецкий народ Гитлер провозглашал в годы войны неоднократно, и тому есть множество свидетельств.
Альберт Шпеер вспоминает о выступлении Гитлера 3 августа 1944 года в Познани на собрании гауляйтеров, где он сказал: "Если немецкий народ в этой борьбе потерпит поражение, значит, он был слишком слаб. Значит, он не выдержал свое испытание перед историей и ни к чему иному, кроме гибели, он не был предназначен" . А Гудериан приводит еще более определенное и развернутое высказывание этого "странного националиста" в период, когда война уже вступила на немецкую землю: "Если война будет проиграна, то и народ погибнет. Эта его судьба неотвратима. И нам незачем заботиться о сохранении тех материальных основ, которые потребуются людям для их дальнейшего примитивного существования. Напротив, лучше нам самим все это разрушить, ибо наш народ окажется слабым и будущее будет принадлежать исключительно более сильному восточному народу. Все равно уцелеют после войны только неполноценные, так как все лучшие погибнут в боях" . Все это не только говорилось, но и с "ледяной холодностью" претворялось в действие. Тактику выжженной земли, тотального уничтожения всех систем жизнеобеспечения Гитлер отрепетировал еще в России, теперь он перенес этот опыт на территорию Германии.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41